Неточные совпадения
Их статные, могучие стволы великолепно чернели
на золотисто-прозрачной зелени орешников и рябин;
поднимаясь выше, стройно рисовались
на ясной лазури и там уже раскидывали шатром свои широкие узловатые сучья; ястреба, кобчики, пустельги со свистом носились под неподвижными верхушками, пестрые дятлы крепко стучали по толстой коре; звучный напев черного дрозда внезапно раздавался в густой листве вслед за переливчатым криком иволги; внизу, в кустах, чирикали и пели малиновки, чижи и пеночки; зяблики проворно бегали по дорожкам; беляк прокрадывался вдоль опушки, осторожно «костыляя»; красно-бурая белка резво прыгала от дерева к дереву и вдруг садилась, поднявши
хвост над головой.
Копыта загремели по доскам, щелкнул кнут, и Петя, малый лет сорока, рябой и смуглый, выскочил из конюшни вместе с серым, довольно статным жеребцом, дал ему
подняться на дыбы, пробежал с ним раза два кругом двора и ловко осадил его
на показном месте. Горностай вытянулся, со свистом фыркнул, закинул
хвост, повел мордой и покосился
на нас.
Мы вошли в конюшню. Несколько белых шавок
поднялось с сена и подбежало к нам, виляя
хвостами; длиннобородый и старый козел с неудовольствием отошел в сторону; три конюха, в крепких, но засаленных тулупах, молча нам поклонились. Направо и налево, в искусственно возвышенных стойлах, стояло около тридцати лошадей, выхоленных и вычищенных
на славу. По перекладинам перелетывали и ворковали голуби.
В то время, когда проворный франт с
хвостом и козлиною бородою летал из трубы и потом снова в трубу, висевшая у него
на перевязи при боку ладунка, в которую он спрятал украденный месяц, как-то нечаянно зацепившись в печке, растворилась и месяц, пользуясь этим случаем, вылетел через трубу Солохиной хаты и плавно
поднялся по небу.
Ночью, перед рассветом, меня разбудил караульный и доложил, что
на небе видна «звезда с
хвостом». Спать мне не хотелось, и потому я охотно оделся и вышел из палатки. Чуть светало. Ночной туман исчез, и только
на вершине горы Железняк держалось белое облачко. Прилив был в полном разгаре. Вода в море
поднялась и затопила значительную часть берега. До восхода солнца было еще далеко, но звезды стали уже меркнуть.
На востоке, низко над горизонтом, была видна комета. Она имела длинный
хвост.
Шерсть
на спине у него
поднялась дыбом, он сильно заревел и стал бить себя
хвостом по телу.
Ждали — вот она упадет, и с земли к небесам
поднимется дым студеничный, от него померкнет солнце, и изыдут
на землю пруги, подобные коням,
на брань уготованным, с человеческими лицами, с золотыми венцами
на головах, со львиными зубами, с
хвостами скорпионовыми…
У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и
хвостом, он, залитый солнцем, походил
на рыболовную блесну или
на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками, и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа в воздухе как насекомое, играя своей пестротой, стрепет
поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону, и долго еще было видно его мелькание…
Из Туляцкого конца дорога
поднималась в гору. Когда обоз
поднялся, то все возы остановились, чтобы в последний раз поглядеть
на остававшееся в яме «жило». Здесь провожавшие простились.
Поднялся опять рев и причитания. Бабы ревели до изнеможения, а глядя
на них, голосили и ребятишки. Тит Горбатый надел свою шляпу и двинулся: дальние проводы — лишние слезы. За ним
хвостом двинулись остальные телеги.
Все старые кряковные утки и даже матки, линяющие позднее, успели перелинять, только селезни перебрались не совсем и совершенно выцветут не ближе сентября, что, впрочем, не мешает им бойко и далеко летать; все утиные выводки
поднялись; молодые несколько меньше старых, светлее пером и все — серые, все — утки; только при ближайшем рассмотрении вы отличите селезней: под серыми перьями
на шее и голове уже идут глянцевитые зеленые, мягкие, как бархат, а
на зобу — темно-багряные перышки; не выбились наружу, но уже торчат еще не согнутые, а прямые, острые, как шилья, темные косицы в
хвосте.
Добрый кабардинец засеменил всеми ногами вдруг, не зная,
на какую ступить, и как бы желая
на крыльях
подняться кверху; но Лукашка paз огрел его плетью по сытым бокам, огрел другой, третий, — и кабардинец, оскалив зубы и распустив
хвост, фыркая, заходил
на задних ногах и
на несколько шагов отделился от кучки казаков.
Тарталья сидел перед своим владыкой, весь скорчившись, поджавши
хвост и смущенно моргая и щурясь под козырьком косо надвинутого кивера; от времени до времени, когда Наполеон возвышал голос, Бернадотт
поднимался на задние лапы.
На следующее утро, до восхода солнца, Ашанин в компании нескольких моряков
поднимался на маленькой крепкой лошадке в горы. Небольшая кавалькада предоставила себя во власть проводников, которые шли, держась за
хвосты лошадей. Впереди ехал мичман Лопатин, так как у него был самый старый и опытный проводник.
Мне показалось, что зверь сделал коротенькую гримасу и
на мгновение оскалил зубы: шерсть
на спине его
поднялась дыбом и тотчас опустилась; мне показалось, что у него дрогнули усы, и он дважды медленно повел кончиком
хвоста налево и направо. В таких случаях в мозгу
на всю жизнь особенно ярко запечатлеваются какие-нибудь две-три несущественные детали. Я не могу сказать, чтобы в этот момент я особенно испугался, — вернее, я просто растерялся и оцепенел, как и мой спутник Маха Кялондига.
Рот имеет довольно большой, глаза темные; нижние перья красноваты, а верхние, особенно
хвост, темно-сизого цвета, так что когда в полдневный пригрев солнца рыба
подымется со дна
на поверхность воды то сейчас отличишь головлей по темно-синим, черным почти,
хвостам.
Лиска, небольшая желтая культяпая дворняжка, ласково виляя пушистым
хвостом и улыбаясь во весь свой ротик с рядом белых зубов,
поднялась со снега и легла
на закорузлые ноги нищего.
— Может, так и случится! — крикнул Теркин, в
хвосте пассажиров
поднялся по крутым мосткам
на набережную и велел подвезти себя к большому дому, где телеграф.
Он оглянулся, расправил свой
хвост, оглянулся еще раз, затем взмахнул крыльями и
поднялся на воздух.
Вадим опомнился, схватил поводья и так сильно осадил коня, что тот сразу присел
на хвост, замотал головою, сделал еще два скачка вбок и остановился: теплый пар
поднялся от хребта его, и пена, стекая по стальным удилам, клоками падала
на землю.
Миновав благополучно шаткую плотину, пегашка взнесла воз
на противоположный берег,
поднялась на косогор и приостановилась; она вздохнула свободнее и замотала
хвостом, что делала обыкновенно, когда была довольна.
Луна
поднялась уже высоко. Большая Медведица стала опускать
хвост книзу. Мороз крепчал. По временам
на севере, из-за темного полукруглого облака, вставали, слабо играя, огненные столбы начинавшегося северного сияния.
Они оба побежали в одно время и торопливо, наперебой, стали подымать плаху, освобождая из-под нее зверя. Когда плаха была приподнята, лисица
поднялась также. Она сделала прыжок, потом остановилась, посмотрела
на обоих чалганцев каким-то насмешливым взглядом, потом, загнув морду, лизнула прищемленное бревном место и весело побежала вперед, приветливо виляя
хвостом.
Чорта ударило в пот, и из-под свитки
хвост у него так и забегал по земле, даже пыль
поднялась на плотине. А солдат уже вскинул палку с сапогами
на плечи, чтоб идти далее, да в это время чертяка догадался, чем его взять. Отошел себе шага
на три и говорит...
За ним, стуча когтями по вощеному полу, шла собака и вспрыгивала
на кровать. Когда свет зажженной лампы наполнял комнату, взор Владимира Михайловича встречал упорный взгляд черных глаз собаки. Они говорили: приди же, приласкай меня. И, чтобы сделать это желание более понятным, собака вытягивала передние лапы, клала
на них боком голову, а зад ее потешно
поднимался, и
хвост вертелся, как ручка у шарманки.
Фельдшер вышел
на двор поглядеть: как бы не уехал Калашников
на его лошади. Метель всё еще продолжалась. Белые облака, цепляясь своими длинными
хвостами за бурьян и кусты, носились по двору, а по ту сторону забора, в поле, великаны в белых саванах с широкими рукавами кружились и падали, и опять
поднимались, чтобы махать руками и драться. А ветер-то, ветер! Голые березки и вишни, не вынося его грубых ласок, низко гнулись к земле и плакали: «Боже, за какой грех ты прикрепил нас к земле и не пускаешь
на волю?»
Волчье логово перед ним как
на блюдечке. Где-то вдали,
на колокольне, бьет шесть часов, и каждый удар колокола словно молотом бьет в сердце измученного зверюги. С последним ударом волк
поднялся с логова, потянулся и
хвостом от удовольствия замахал. Вот он подошел к аманату, сгреб его в лапы и запустил когти в живот, чтобы разодрать его
на две половины: одну для себя, другую для волчихи. И волчата тут; обсели кругом отца-матери, щелкают зубами, учатся.
Слышно было, как внизу вошли в башню, и через минуту
на валу показалась черная собака, старая знакомая Подгорина. Она остановилась и, глядя вверх, в ту сторону, где сидел Подгорин, дружелюбно замахала
хвостом. А потом, немного погодя, из черной канавы, как тень,
поднялась белая фигура и тоже остановилась
на валу. Это была Надежда.
Кошка, спящая рядом с ним, тоже
поднимается, вытягивает
хвост, перегибает спину и жмурится. Тишина… Слышно, как за обоями бегают мыши. Надев сапоги и халат, Павел Васильич, помятый и хмурый спросонок, идет из спальни в столовую; при его появлении другая кошка, которая обнюхивала
на окне рыбное заливное, прыгает с окна
на пол и прячется за шкаф.
Варом обварило Алексея Кириловича. В глазах у него помутилось, по коже что-то будто рассыпалось, а в ушах загудело: «Жеребцов, Кобылина, Конюшенная». Кувырков хотел протереть себе глаза, но руки его не
поднимались, он хотел вздохнуть к небу, но вместо скорбного вздоха человеческого у него вырвался какой-то дикий храп, и в то же мгновение ему вдруг стало чудиться, что у него растет откуда-то
хвост, длинный, черный конский
хвост; что
на шее у него развевается грива роскошная, а морду сжимает ременная узда.